2

Мудрость - это вкус... Памяти Леонида Плюща

Леонид Плющ. Фото Ольги Полюхович

Об этом в Facebook сообщили Веретельник Стефанова:

"Изболевшаяся душа Леонида Плюща отлетела в лучший мир.

Математик, литературовед, правозащитник.

Коммунистическая система выбросила его за пределы Украины, но он до конца дней продолжал свою деятельность. В последнее десятилетие вместе с женой Татьяной неоднократно возвращался в Украину. Выдавал книги, читал курс лекций в Киево-Могилянской Академии. В прошлом году, с началом российской агрессии против Украины, они, несмотря на возраст и здоровье, снова были в Киеве. "Революция - дело молодых, а когда война - надо быть дома". Семейные обстоятельства вернули их во Францию.

Слова разбегаются. Сколько пройдено боли и издевательств.

Сколько найдены силы и доброты.

Сколько человечности и бескомпромиссности.

Ему наивесомым было человеческое Достоинство.

Человек, прошедший глубокие круги ада советских психбольниц,  Леонид Плющ писал "В карнавале истории"

..."В тоталитарных странах ты тратишь свою жизнь на механические препятствия, вместо того, чтобы решать настоящие проблемы бытия... А почему же у нас было столько людей почти кристальной чистоты, столько людей, поднявшихся до высоты праведников и святых?"

***

Семен Глузман:  Он болел нами, болел Украиной, потому что любил нас

Нас познакомил в 1969 году Виктор Платонович Некрасов. Лёня тогда был редкой разновидностью советского человека – безработным.  Талантливый профессиональный математик, он был лишен возможности какого бы то ни было трудоустройства, поскольку был уже неоднократным «подписантом», дружил с московскими диссидентами, активистами крымскотатарского движения. На жизнь (на очень скудную жизнь) зарабатывал тем, что секретарствовал у какого-то слепого киевского философа, диктовавшего Лёне статьи скудного научно-коммунистического содержания.

              Фото: www.radiosvoboda.org

А рядом с домом у входа в подъезд всегда, годами, стоял автомобиль, кажется, «Запорожец», служивший чекистам ретранслятором. Где-то в квартире Плюща были подслушки…Исчез этот автомобиль 13 января 1972 года, сразу же после ареста Плюща. Искренний, не умевший идти на какие-либо идеологические компромиссы, Плющ не изменил себе и во внутренней тюрьме КГБ. Он категорически отказывался отвечать на любые конкретные вопросы следователя. Повторял рефреном одну и ту же фразу: «Считаю КГБ антисоветской, фашистской организацией, поэтому не желаю отвечать на  ваши вопросы».

В Киеве судебные психиатры не нашли у Леонида Ивановича Плюща психической патологии. Но это не было для КГБ проблемой, его этапировали в Москву, в институт судебно-психиатрических экспертиз имени Сербского. В четвертое, «политическое» отделение. Там, разумеется, нашли шизофрению. И четыре долгих года интенсивно лечили в Днепропетровской психиатрической больнице системы МВД СССР. В результате лечения он перестал узнавать во время свиданий жену. Он стал «овощем», человеком без свойств, без памяти. Без будущего. Это была месть украинского КГБ человеку, посмевшему вслух произносить их сокровенную тайну, они действительно были антисоветской организацией…

Таня, жена, вырвала его из того кромешного ада. Невероятными усилиями, при поддержке французской коммунистической партии, союза французских учителей… До этого были многочисленные интервью, письма, заявления. Была и встреча с главным палачом, академиком-психиатром Снежневским, лично подписавшим психиатрический приговор Плющу. Они, вся семья, уехали во Францию.

На Западе Лёне было не очень уютно. Потому что он остался таким же независимым, рефлексирующим интеллектуалом. Его любила французская интеллектуальная элита, не за прошлые муки, а за светлый и трезвый ум. Его приглашали с лекциями университеты Канады и США, Европы. Много писал. Здесь, в умирающем СССР, он был всё тем же антисоветчиком и украинским буржуазным националистом.

Потом, в годы нашей независимости, часто бывал здесь. Избегал, как мог, общения с нашими политиками. Любил встречаться со студентами. Писал книги, они остались с нами. Мудрые, диковинные тексты абсолютно далекого от привычных схем мышления человека, и в зрелые годы сохранившего раскованную свободу видеть окружающий мир нескучным.

И еще одно, очень важное, то, что он запретил бы мне записать, будь он жив: он болел нами, очень-очень болел неуклюжей, нечестной и не знающей чувства собственного достоинства Украиной. Болел нами, потому что любил нас.

Он нелегко жил. И тяжело умирал. Там, во Франции, ставшей для него второй родиной.

Семен ГЛУЗМАН,

психиатр

8 июня 2015

lb.ua

***

Возвращение диссидента (Український Тиждень)

(Беседа с Леонидом Плющом осенью 2007-го)

Он был советским математиком, потом - украинском диссидентом, политзаключенным, пациентом психиатрической спецбольницы КГБ под Днепропетровском, политэмигрантом...

Он был советским математиком, потом - украинском диссидентом, политзаключенным, пациентом психиатрической спецбольницы КГБ под Днепропетровском, политэмигрантом. Последние 30 лет Леонид Плющ с женой живет во Франции, пишет книги и остается украинским патриотом.

Юрий Макаров: - Вы не были в Украине 20 лет. Это связано с тем, что вамщось очень не понравилось в предыдущий приезд?

Леонид Плющ: - Действительно, в 1995 году здесь была какая-то ужасная атмосфера. Я тогда почти все время проболел, и эта болезнь преимущественно была психологическая. Все было настолько пессимистическое и настолько безнадежно, особенно с представителями моего поколения, я под конец понял: лучше встречаться с молодыми. Вы же помните, какой обвальный был на 1995 год. Но причиной, почему я сюда не возвращался, были семейные проблемы... Мы переезжали из Парижа в горы. Я много работал над своими книгами. Но внутренне я присутствовал здесь, а когда появился Интернет, все стало еще проще.

- А по итогам, этого разуваши впечатление оптимистичны, чем те, на которые вы надеялись?

- По прессе, по Интернету мы представляли ситуацию гораздо хуже, чем увидели. Оказалось, что идут какие-то внутренние процессы, даже эта бешеная энергия во Львове, Киеве, Одессе, пусть она порой очень невкусная, эта энергия, когда уничтожают архитектуру, делают не Киев, а...

Леонид Плющ вернулся в Украину не только своими книгами

- Диснейленд?

- ...Да, что-то дикое, но все равно это энергия, это не болото, в котором Украина привыкла жить. Она бурная, иногда отрицательная, но это энергия. И еще тема хамства для меня очень важна, советского хамства. Скажем, во Львове никакого хамства мы не видели, в Киеве - только один случай пока, в Одессе что-то тоже было, но ничего, терпимо... А главное - общение с людьми, их лица; нет этих злых физиономий. То есть очень много таких деталей, о которых не прочитаешь. Ну и, очевидно, еще раз убеждаешься, что перед нами эти завещанные 40 лет по пустыне, такие они и будут...

- А что должно быть в той пустыни, мы наверстать, чтобы вернуть в общество эти понятия - вежливость, уважение, закон?

- Я думаю, что в конце концов мы должны в себе выработать это. Мы когда-то часто ездили в Америку и смотрели, что там есть такая наследственность... Как мне сказал один черный: «Мое счастье, что меня родители забрали из Гарлема, когда мне было 12 лет, а если бы это произошло позже, то я Гарлем все жизнь носил бы с собой». То есть все это свинство, которое было в Гарлеме... И я видел в украинцах, которые жили в Нью-Йорке на границе белых и черных, как эта «гарлемность» наступает, а украинцы отступают. А в последние годы мы увидели, что идет противоположный процесс - белые уже не боятся смешиваться с черными ...Это мы видели в Италии, когда, наконец, там дали бедным, обездоленным людям хорошие квартиры - то они начали уничтожать ванны, разрушать. Они не привыкли жить в нормальных условиях... Видимо, этот цивилизационный процесс должен пройти... Я понимаю, что пока эти мафиози у власти, никуда не денешься, но этот процесс где-то остановится... Уже появляется в Украине, как минимум, культурная элита. Насколько окультуряться эти бандиты, я не знаю, вынуждены будут окультуриться. Но это долгий процесс.

- Вы знаете, среди этой публики... Конечно, бандитов легче заметить, они ярче... Но среди этой публики есть и выпускники технических университетов, кандидаты экономических наук. Они не оказывали активного сопротивления 20 лет назад, а ограничивались политическими анекдотами. Но потом они вышли на Майдан.

- Вы говорите о бизнесменах, а я о так называемой политической элите. На Майдане многие почувствовало себя украинцами, не принудительно, я много от кого слышал. Поэтому я говорил о политической элите, что у нас ее совсем нет, она намного ниже тех людей, о которых вы говорите, о людях Майдана. Я не вижу ни одной партии, у которой есть вкус - вкус в смысле Сковороды. «Любите Украину!» - Когда я в Советском Союзе видел лозунг такого типа, то сразу же не хотел... Я люблю Украину автоматически, а когда мне говорят любить свою жену, то я смотрю, где бы поискать что-то другое.

- Что касается вкуса. Для меня этот ваш тезис был просто подарком.

- Это моя идея фикс со Сковородой. Когда я прочитал у него, что «София - это вкус», я подумал, что это абсолютно точно, а потом уже делал какие-то лингвистические разведки, искал этимологию...

- Так это его высказывание? Или это традиция?

— «София» [мудрость] происходит этимологически от «вкус». И это для меня очень важно, оно перекликается с Хвылевым: нужно развивать свою элиту. Сейчас это так же важно, как в годы Хвылевого. У нас нет культурной элиты, она расстреляна, она разбита, уничтожена... Кучка диссидентов, которая была в 1960-е годы, - это все же кучка. И сейчас мы видим, как производится эта культурная элита.

- А что касается культурной элиты, откуда она берется?

- Такие ласточки, как Могилянка, Одесский педагогический институт, Католический университет во Львове, они уже ее производят. Другое дело, что над ними будут новые академики и всякая шпана, ну то уже придется бороться. Элиту нельзя сделать массовой, но тонкий слой ее в стране должен быть. Думаю, то, что наделало оранжевое начальство, уныние многих людей, исчез идеализм, но цинизм в маленьких дозах может быть полезным ... против украинского слюнтяйства...

- Что такое украинское слюнтяйство?

- Очень много Хвылевой об этом писал: мы все время плачем, мы все время любим, мы все время смотрим на звезды, а в это время кто-то делает дело - или военное, или бизнес.

- А почему вы, собственно, так заинтересовались расстрелянным возрождением? И почему из него вы выбрали именно Хвылевого как предмет исследования? Чем он вас так зацепил?

— После Шевченко я как раз думал, чем продолжать эту линию. Я тогда изучал русский фашизм и считал, что у него есть большой шанс в будущем. Я этой темой занялся в 1960-е годы в самиздате, затем продолжал эту тему в эмиграции, написал книгу о развитии русского фашизма, его корни в 1920 - 30-х годах, его корни в большевизме. И особое внимание уделил евразийской идеологии. Так случайно получилось, что я выбрал тему «Украинское евразийство против российского». И когда я начал работать, то очень быстро понял, что Хвылевой разработал идею культурной, антисталинской культурной революции: не опускать культуру до масс, а поднимать массы к культуре.

Хвылевой был ведущей фигурой в украинском возрождении. Поэтому именно в нем нужно было искать смысл культурного возрождения. Для нас большим событием было знакомство с Верой Авдеевой - россиянкой, которая работала у Курбаса как актриса, и от нее мы впервые узнали, как это прекрасно было в 1920-е годы. Она нам дала привкус украинского. Потому, хотя я уже начал украинизироваться, но для меня была внутренняя проблема комплекса национальной неполноценности. Мы имеем великую российскую культуру и мы увидели, что совсем недавно у нас была великая украинская культура, не ниже российской.

- Что касается комплекса неполноценности. Я понимаю так, что это искусственное незнание. Скажите, сегодня есть продолжение этого комплекса неполноценности?

- Есть, особенно у русскоязычных украинцев. Очевидно потому, что они вообще ничего не читали. Вот у меня сейчас была схватка в Одессе с одним украинцем аж на ножах, которую я закончил такими словами: «Ты не читал украинской литературы и не хочешь, поэтому нам не о чем говорить». Потому что раньше он мне жаловался, что в Одессе негде купить Забужко. А я говорю: «Вот есть украинский магазин, покупай и читай. А то хочешь, я тебя познакомлю с умными, интересными людьми?» Он мне всегда ссылался на идиотов, а я говорю: «Ты знаешь Жаботинского? Жаботинский говорил, что каждая нация имеет право на своих идиотов и негодяев. А так - пожалуйста, я тебя завтра познакомлю с умными, и сам ищи умных». Очевидно, он тянется к высшей русской культуре. Я думаю, что если сегодня сравнивать состояние молодой украинской литературы с российской, может я ее не так хорошо знаю, сравнение скорее будет в пользу украинского. Мы сейчас были в Львове на форуме, столько людей приехало - толпа молодежи со всех концов Украины рвется покупать книги, может иногда и халтуру покупают...

- Есть у вас еще одно из слов, которые вы часто употребляете «неофиты, неофитство». Насколько это характерно украинским интеллектуалам? И насколько это однозначно - хорошо, плохо?..

- К сожалению, мы действительно в дикой ситуации: в своей стране мы должны возвращаться к себе, вспоминать, что мы украинцы. Я помню разговор с одной знакомой в Израиле и её украинским мужем. Она говорит: «Признайся, у тебя же язык искусственный, для тебя искусственный». А он говорит: «Признайся, что у тебя тоже язык искусственный - иврит» (потому что она из Москвы). Мы действительно в дикой ситуации и проходим через какое-то неофитство. Мое счастье, что я сразу наткнулся на такие фигуры, как та же Авдиева, Сташенко, Дзюба, Сверстюк, Стус. Со Стусом я только один раз разговаривал. И когда я уже потом попал в украинскую среду украинофилов... я не проходил стадию украинофильства: любить Украину и быть украинцем - в этом есть какая-то перверсия... (извращение) но все равно неофитство какое-то у меня было.

- А о современном неофитства? Я знаю немало людей, которые с четверга на пятницу переходят на украинский язык, и они испытывают определенный дискомфорт, они не могут высказаться так полно на украинском, как бы они, возможно, высказались бы на русском, потому что они больше читали других текстов, они выросли на русской литературе. Но они это делают, и достоинство, с которым это происходит, покоряет. Ты уже готов не замечать неточность ударений, высказываний. Как вы относитесь к такому неофитству?

— Это нормальный этап нормальных людей. Я всегда боюсь украинофилов, которые внезапно открывают для себя Украину: сразу начинается Триполье, все эти усы, вся эта патриотическая глупость. Но это нормальный этап. А вот период неофитства, украинофильства - тяжкий. У меня был комплекс плохого украинского языка. И когда здесь был суд, в Киеве, здесь были наши писатели... Дзюба был, много было... И у меня спросили: «Почему вы говорите по-русски»? Что я мог объяснить - что тяжело говорить плохим украинским? Но оказалось, что все это можно побороть. Не так это и трудно. Особенно, если под рукой хорошая литература.

- Мне казалось, что на вас - потому что биография, потому что очень специфический опыт, потому что имя - на вас должен быть постоянный живой спрос в украинской прессе. Я не вижу таких уж следов вашего присутствия - ни интервью, ни статей. Это потому, что к вам не обращаются, или потому, что вы этого избегаете?

— Пока времени нет. Я 4-й том должен закончить. И еще у меня в голове две книги, и еще две русские книги об Ильфе и Петрове и о Мандельштаме. Это смешно: я начинал заниматься чем-то и выходил на русскую литературу. Я занимался Стусом и почувствовал, что там есть следы Мандельштама, хотя в переписке он очень часто ссылается на Пастернака и никогда - на Мандельштама. Я нашел одного свидетеля, который мне подтвердил, что был период заинтересованности Мандельштамом. И так же с Ильфом и Петровым получилось. Занимался Хвылевым и увидел, что там именно такая картина. Это не антропософия, но это розенкрейцерство, алхимия, астрология. То такие выкиды, поскольку прежде я дал себе слово, что о русской литературе писать не буду, потому что там хватает своих, кому писать, но как-то согрешил с Ильфом и Петровым и Мандельштамом...

- И уже есть текст?

- Да есть. А короткие статьи я не могу писать. То есть могу, но это требует очень много времени. Просто очень много у меня планов в голове... Бывают такие выбросы - я написал об антисемитизме. Просто я разозлился... Это в 1960-е годы врали людям, а мы это позволяем делать сегодня: Лукьяненко, Ильенко...

- Кстати, те этнические русские, те этнические евреи, которые чувствуют себя политическими украинцами, и, в конце концов, просто украинсцами... Иногда это бывает смешно - скажешь: «Финкельштейн - украинский патриот», и нужно сдерживать улыбку, хотя на самом деле это так, и вполне искренне... Каким образом их надо воспринимать?

— Здесь проблема определения понятия нации. Я думаю, что теперь, когда у нас есть государство, а не только этнос, нацию следует воспринимать в смысле французском: «это государство, гражданин этого государства», а потом уже говорить о каких-то этнических проблемах. Не знаю, с евреями мне как-то легче, чем с россиянами в этом вопросе, хотя какая-то четвертушечка русской крови у меня есть... Можно даже считать, что половина, потому что мама моя считала себя русской. Какое это имеет значение? «Ты искусственный украинец, у тебя искусственная украинский язык»... Это был выбор. Для русских такого выбора нет. Он человек русской культуры, и одновременно он человек этой страны. Если бы не заостряли с обеих сторон этот языковой вопрос, я думаю, проблемы бы не было.

Беседовал Юрий МАКАРОВ,

9 ноября 2007

tyzhden.ua

Перевод - NU

СПРАВКА

Плющ Леонид Иванович. Математик, публицист, литературовед, правозащитник. Родился 26 апреля 1939 в г. Нарын, Киргизия. Отец погиб на фронте. Окончил механико-математический факультет Киевского университета им. Т. Шевченко. До 1968 года работал в Институте кибернетики АН УССР. Участвовал в правозащитном движении, распространял «Хронику текущих событий», «Український вісник», писал статьи и обращения к руководству СССР и международных организаций. После нескольких обысков был арестован в 1972 году, по решению суда направлен на принудительное лечение в Днепропетровской спецпсихбольнице с диагнозом «вялотекущая шизофрения». В январе 1976 под давлением мировой общественности вывезен из СССР, с тех пор жил во Франции. Западные психиатры признали Леонида Плюща здоровым.