1

Хроники Вары: Судьба чеченца в Европе (продолжение)

Часть 3.

Меж Кавказом и Европой: Горе товарища и сдача Вары

Новый 2014-й год потряс европейское чеченство беспрецендентной новостью: сразу две девушки - две сестры сбежали из дому.

И уже через день выяснилось, что речь шла о двух старших дочерях Алика и Зарины.

Шли новогодние каникулы и, пользуясь нерабочими днями, Вара часто ездил повидать Алика. Он опасался психологической неустойчивости земляка, чудом выкарабкавшегося из смерти, но так и не оправившегося полностью - ни физически, ни духовно - после трехмесячнего пребывания в русском концлагере "Чернокозово" в начале второй войны. Хорошо понимая, что в данной ситуации он ничем приятелю не поможет, Вара наведывался в квартиру Алика по нескольку раз в день - просто, чтобы не оставлять его с самим собой.

В итоге Вара уже неделю ходил сам не свой и совсем потерял сон. Каждый день Алик посвящал его в историю своей семейной саги, выдавая временами тайны, от которых стыла кровь.

По словам Алика получалось, что Зарина была соучастницей и даже главным организатором побега дочерей.

Вара узнал также историю Родимы - младшей из беглянок.

Два года назад, когда Зарина в очередной раз гостила на родине с двумя дочерьми, Родима имела неосторожность начать общение с одним человеком. Когда нагрянули сваты, оказалось, что речь - о крупном военном чине из тех, которых в народе окрестили "кадыровцы". Кроме того, что мужчина годился шестнадцатилетней девочке в отцы по возрасту, у него уже было две семьи и даже замужняя дочь с ребенком.

В телефонном разговоре, состоявшимся тут же, Алик отказал сватам наотрез. Жене было приказано немедленно возвращаться в Бельгию вместе с дочерьми. Однако на следующий же день Родиму похитили. Стоило ей выйти за ворота, как ее затащили в черную "Тойоту" без номеров и умчали на бешеной скорости.

Все знали, чьих рук это дело, хотя чиновник всё отрицал.

Девочку привезли и высадили через три дня, поздной ночью. Плюс ко всему, по селу был пущен слух, что та оказалась "нечистой".

Алик рассказывал Варе, обильно проливая слезы, что за те несколько дней он перебрал сто способов мести, поднял все старые контакты... но оказался совершенно один: его род предпочел не вмешиваться. Кроме того, родной старший брат объявил в селе, что давно не считает "этого ваххабиста" братом и, поэтому, не имеет никакого отношения к его дочери.

Оказавшись перед необходимостью пробраться в Чечню самому и убить обидчика, Алик решил сначала вывести из-под удара мать и младшую сестру, которые открыто поддержали его.

Встал вопрос о деньгах, неподьемных для Алика. Именно по этой причине он занялся тогда мелким барыжничеством.

(Вара с запоздалым сожалением вспомнил о том, как вежливо отказал Алику, когда тот просил у него огромную сумму в долг, но не мог объяснить цель долга. Вспомнил также со стыдом, как был доволен своим "благоразумием", когда приятель вскоре был схвачен во Франции с партией экстази и сел в тюрьму на полгода...)

Также Алик поведал Варе, как сильно изменились Зарина и дочери после возвращения в Бельгию. Впервые за эти 14 лет жизни в Европе Зарина не хотела ничего знать про Чечню - словно что-то умерло в ней. В доме уже никто не включал телевизор на правительственный канал "Чечен ТВ" - единственный источник чеченской речи в семье.

Алик признался, что возвращаясь с работы под градусом, он закатывал скандал за скандалом, мог поднять руку и на жену и на дочерей. Он дошел в те дни до того, что заставил Зарину повести дочь к врачам на обследование, чтобы точно, знать как и когда все случилось... И вот - он точно знает, кого далжен убить. Только он - не мужчина... И тут Алик горько-горько зарыдал, пьяно кашляя и как-то по-детски размазывая по скулам слезы.

Вара смотрел на согбенную фигуру земляка с содроганием.

Но уже через минуту чувство омерзения сменилось на острейшую жалость. Он внезапно почувствовал себя - если и не на месте Алика, то прямо причастным к его позору: разве это - не отражение судьбы всего его народа сегодня?

Становилось уже невмоготу наблюдать эту сцену. Вара почувствовал в ногах дрожь и резко встал, собираясь уходить. Неожиданно для самого себя он сделал стремительный шаг к Алику и крепко обнял привставшего вслед ему товарища. "Абдул-Фатих, держись: у тебя в помощниках Бог и затем я!" сказал он ему, напомнив старому воину его некогда славную боевую кунью...

...

Вара вышел от Алика в тот вечер намного раньше обычного. Однако, домой он не поехал.

Ему было необходимо побыть одному. Он решил ехать к морю.

Все три часа езды и стояния в заторах он думал об Алике и его горе, невольно примеряя эту ситуацию на себе.

Море встретило его последними кровавыми всполохами гаснущего дня. Штормовой ветер носил по фиолетовому небу алые тучи и гнал пенные волны Ла-Манша прямо к берегу.

Вара выбрал на берегу место, наиболее приближенное к воде и вышел. Холод обжег тело, но Вара не вернулся в тепло машины; он простоял долго, обратившись к морю, позволяя стихии хлестать себя по лицу и наполняя терпким тревожным дыханием Гольфстрима грудь...

Он возвращался домой уже другим, новым человеком. Он принял теперь решение - действовать на опережение.

...

Утром Вара первым делом сообщил жене, что отправляет её и детей домой на побывку при первой же возможности.

За завтраком он объявил домочадцам, что тема чеченского языка закрывается, ибо он никому из них не понадобится... он просит у них прощения за свои ошибочные действия...

Сначала все сосредоточенно стучали вилками, но к концу трапезы обстановка заметно разрядилась: Жанетта увлеченно рассказывала - под легкое подбадривания отца - про вредную воспитательницу в садике, имитируя её голос и жесты, что развеселило и Патимат, и Абдуллаха...

Затем, Вара заметил детям, что они слишком редко выходят все вместе. Поэтому, с этого дня он предоставляет им возможность составлять программу на уикэнд. Старшие дети только переглянулись, зато младшая радостно захлопала в ладоши "Поедем в Парижский Диснейлэнд!".

Они провели вечер в самом лучшем турецком ресторане города, среди деликатесов, разноцветных фонтанов и душевных восточных песен о любви и вечности...

Вара уже знал, что услышит этот вопрос: "Что ты задумал?", поэтому он невозмутимо отвечал: "Стать таким, каким меня будут любить". Седа замолчала и призадумалась.

Вара пересказал замершей от внимания жене кое-что из рассказов Алика и объяснил, что решил плыть не против и, даже, не вдоль, а по течению, ибо в ситуации, когда берега не видно, важно экономить силы. Он не допустит, чтобы в его семье дети оказались бы перед необходимостью бежать из дому...

Седа молчала, но вмиг разгладившееся лицо ее сказало ему всё: жена была, несомненно, довольна.

За последующий месяц Седа и дети уже получили новенькие российские паспорта, и в тот же вечер были куплены билеты "туда и обратно", предполагающие пребывание в течении семи недель в Чечне.

Отношения в семье менялись стремительно и немыслимые ранее вещи стали обыденностью: Абдуллах мог обратиться к отцу с фамильярным "старик", в то время как Патимат с удовольствием примеряла фирменную косметику, регулярно покупаемую ей отцом и разгуливала в полупрозрачных декольтированных плятьях.

Все земляки, кто знал Вару, обсуждали - кто с сожалением, а кто и со злорадством - детали окончательной "сдачи" Вары.

***

Часть 4. Седа и дети в Чечне

Седа всё время пребывала в состоянии радостного ожидания - не смея полностью поверить в происходящее - до самой последней минуты. Она понимала умом, что её измученная за 15 лет разлуки с родиной душа могла не перенести, в случае провала задуманной поездки, шок разочарования.

В этом отношении, дети - 17-летняя Халипат и 15-летний Абдуллах - отнеслись к предстоящей поездке домой в Чечню удивительно спокойно (Жанетту было решено оставить с Варой). Хотя, с другой стороны, детей и вправду мало что связывало с Чечней, так как девочку вывезли оттуда двухлетней, а мальчик вообще родился в Грузии... Родиной Чечня была для их родителей, и им самим она была интересна только из-за многочисленных рассказов взрослых о ней. Кроме нечастого общения в соцсетях с кузенами, оба - и сестра, и брат, - не испытывали к раздираемой насилием отчизне особой привязанности или каких-либо сильных чувств...

Когда во время одной из семейных трапез Абдуллах обронил: "...когда мы вернемся домой...", имея в виду возвращение из Чечни обратно в Бельгию в конце августа - у Седы защемило сердце. Бросив встревоженный взгляд на мужа, она нашла его попивающим свой чай с невозмутимым лицом...

И вот настал момент, что снился ей всю её взрослую жизнь; осуществилась мечта, уже ставшая было несбыточной, что отравляла ей существование и не давала радоваться успеху своей семьи в новом - европейском доме.

Этот миг представлялся её тысячи раз! Тысячи раз она лила слезы в подушку, грубо вырванная из обьятий мамы с братом, и выброшенная в реальность чужбины! Десятки раз она убивала в себе принятое накануне решение поставить мужу вопрос разрешения посетить Родину в ультимативной форме! Столько ночных часов провела она, глядя на умиротворенные лица спящих детей, с болью в сердце размышляя об их будущем: кем же суждено им стать, им - ни разу не видевшим Родины?!..

Седа покачнулась и только крепкая рука сына, мгновенно взявшая её за предплечье, не дала ей упасть прямо на трапе при выходе из самолета "Москва-Грозный".

Слезы застилали ей глаза и она дошла до зала встречающих, еле ступая онемевшими ногами, ведомая детьми, опустив голову и шепча слова благодарности Небесам.

Встречала Седу с детьми тетя - старшая сестра матери, которую привез на своей машине её сын. Только позже она узнала, каким непростым было это решение: демонстрация близости с семьей врага российских властей в Чечне представляло прямую опасность для жизни...

Первый день был полон тяжелых воспоминаний для Седы - чуть свет она поехала на могилу отца (погибшего под бомбежкой в горах на дороге в Грузию и погребенного там же), и посетила могилу матери у себя в Алдах, над которой она провела практически весь день.

Общаясь с самой близкой себе душой все эти шесть часов, Седа выплакала, кажется, всё горе и всю обиду, скопившиеся за бесконечные 15 лет разлуки...

Первая неделя на Родине пролетела очень быстро: и Седа, и дети были настолько увлечены, впитывая детали нового для них мира, что ощущение времени оставило их совсем.

И где-то в середине второй недели Седу начало что-то тревожить... Она стала названивать мужу несколько раз в день, но тот отвечал короткими банальными репликами, типа: "тут все нормально; береги детей!". На исходе недели тревога Седы выросла в настоящую панику и желание уехать.

Сбитая с толку, она стала обсуждать вопрос самочувствия с детьми и обнаружила, к своему бесконечному удивлению, что и девушка и парнишка хотят уехать даже сильнее, чем она.

Пытаясь понять происходящее, Седа стала вдумчивее и внимательнее в общении с родственниками и окружающими...

Очень скоро она вынуждена была признать три вещи:

1. Это - совсем не та страна, которую она знала раньше... вернее - та страна умерла, уступив место какой-то вакханалии, угловато рядящейся в чеченские одежды.

2. Она и её дети - чужие здесь, ибо никто в этой новой стране не желает блага ни ей, ни её детям, ни - тем более - её мужу.

3. Жители этой новой страны напоминают скорее роботов, нежели людей: притом, что они работают, питаются, рождаются и умирают... бывают, даже, что и плачут, и смеются.

Седа не удавалось обнаружить в сегодняшних обитателях Чечни какой-то особый огонь, который можно обозначить выражением "Чеченский дух". Исчезло бескорыстие, искренность, молодцеватость - присущие всегда людям вольным. Она невольно сравнивала чеченцев с бельгийцами, и понимала что качеств Свободных Людей у последних - несравненно больше...

Бросалось в глаза также различие между поколениями: старшие и младшие отличались настолько разительно, словно принадлежали к двум различным народам. Первые - не смотрят в глаза, когда говорят, а если и посмотрят - быстро отводят взгляд... словно стыдятся чего-то... Они держат спину полусогнутой, и, даже ходят, глядя под ноги, словно постоянно боясь спотыкнуться.

Молодежь, напротив, ищет повода взглянуть прямо в глаза. Они не спешат отводить взгляд и смотрят с каким-то осуждением и растерянностью. Они ходят подняв голову и выпрямив спины и нередко забывают посторониться перед старшими.

Но существует и третья группа - категория, стоящая над обеими вышеописанными группами. Это - служащие госорганов и особенно - военная каста, известная в народе, как "кадыровцы".

Эта группа ведет себя точно как победители в побежденной стране.

Седе не раз пришлось наблюдать - и на дорогах и в учреждениях столицы - представителей этой группы. У них всегда - суровый взгляд, устремленный поверх голов. Вокруг них - всегда - два-три метра пустого пространства, будто люди боятся какой-нибудь инфекции от них. Они ходят всегда небольшой группой, вышагивая в роскорячку, смотрят с откровенным вызовом и, даже под гражданской одеждой, у них угадывается оружие...

После двух недель пребывание в Чечне, Седа чувствовала себя, словно в капкане: её удрученный картинами оккупированной родины разум изнывал в коммуникационном вакууме. Родственники - и со стороны мужа и с её собственной - избегали её, почти этого не стесняясь. Самые смелые предпочитали общатся только на тему жизни в Бельгии и как пробраться из Чечни в Европу...

Весь обширный центр, где до войны кипел работой коммерческо-административный "мозг" Ичкерии, теперь представлял из себя ряд бесконечных парков и скверов, вновь разбитых, чтобы чем-то заполнить пустоту на месте уничтоженного города. Здесь, кроме трех десятков домов и четырех небоскребов "Грозный Сити", щедро обеспеченных световой подстветкой, не было ничего. Даже недавно построенная громадная мечеть - помпезно названная властями "самой большой в Европе", походила скорее на погост по невинно убиенным Россией...

Седа так и не пошла с тетей туда на прогулку, понимая - сколько тысяч людей нашли на этом пространстве мучительную смерть в аду бомбежек и обстрелов. Для нее этот город останется кладбищем навсегда...

Вара всё не реагировал на её многочисленные попытки завязать диалог через "ватсапп", а её единственный оставшийся в живых брат недвумысленно намекнул ей о нежелательности "лишних вопросов". Оставалось обратиться к детям...

Седа стала уединяться каждый вечер в гостевой половине отцовского дома с детьми чтобы обсудить прошедший день и, узнать мнение каждого по возникающим у неё вопросам.

Дочь возмущалась нравами своих сверстниц с самого начала, а со временем перестала вообще куда-то с ними выходить. Она находила их или вульгарными или глупыми. Особенно возмущало дочь то, насколько въелось в каждую девушку здесь желание выйти "удачно" замуж. Откровенная зависть к тем, кому повезло "устроить" свою жизнь браком с богачом (а это был, как правило, человек - близкий к "третьей группе", и часто уже женатый), соседствовала в юных чеченках с показной набожностью. Дальше этого мечты девушек не распространялись. Не останавливал их даже тот факт, что брак с нуворишами при власти бывал часто непродолжительным. Халипат с гневом рассказывала матери о "разведенках" 17-19 лет, живущих исключительно надеждой на очередной "удачный" брак, пусть и недолгий. По сути, в глазах Халипат это было ничем иным, как узаконенной возможностью для элиты брать себе временных наложниц в неограниченном количестве.

Хуже всего было то, что ни власти, ни религиозные авторитеты не только не мешали, но всячески потворствовали этим преступным аппетитам...

Последнее - неискренность в религии - раздражало и Абдуллаха, который вначале увлеченно ездил с новыми друзьями (среди которых были и сыновья "кадыровцев") и на вечеринки, и в горы, чтобы поохотиться, стреляя из автоматов и боевых снайперских винтовок.

Однако, перемены не заставили себя ждать: из очередной такой поездки Абдуллах вернулся с разбитой губой и в разорванной одежде. Из сбивчивого рассказа сына Седа поняла, что он поссорился и подрался с двумя членами своей компании, когда обнаружилось, что новые "друзья" привезли на природу с собой девушек... Он не подозревал вначале, как пойдут события, а когда увидел, стал стыдить своих друзей, словами "Нохчий дац шу? Вай йижарий бац ушь?". Те стали издеваться над ним, а потом произошла драка. Притом, как только он начал одолевать своего обидчика, на него накинулся второй "сын кадыровца" без предупреждения... особенно возмутило Абдуллаха в этой истории то, что те самые девушки, чью честь он пытался защитить, громко поддерживали его врагов...

Закончился пикник тем, что Абдуллах ушел в лес в слезах и чудом не заблудился, пока не вышел к какому-то горному аулу...

После этого случая сын потерял интерес к своим чеченским ровесникам. Теперь он ходил только, изредка, на собрания взрослых и стариков, где распевались псалмы и совершались обряды поминания Бога. Сын, большую часть времени, проводил в одиночестве, общаясь с друзьями из Бельгии...

Каждый прошедший день приносил Седе новую боль, словно сразу после утреннего пробуждения она погружалась в кошмарный сон бесконечного летнего дня...

Она, наконец, нашла слово, которое вбирало в себя всю действительность Чечни, которую она видела теперь... слово это глядело отовсюду; оно, казалось, было выцарапано на каждом лице; оно красовалось между строк каждого из верноподданнических плакатов, которыми пестрил город и которые таскали с собой сгоняемые на "правильные" демонстрации люди; оно таилось в интонации дикторов и корреспонденов местных медия...

Имя слову этому было СТРАХ, и страх этот наполнял воздух, словно влажные ядовитые пары - тропический лес, отравляя на корню всё живое...

Теперь Седа уже не ломала голову над природой факта настоящей эпидемии рака, которая за 15 лет скосила добрую треть взрослого чеченского населения. Эта болезнь проникла в каждую семью и унесла жизни людей намного больше, чем две страшные войны: ибо для человека, рожденного свободным, нет наказания хуже, чем влачить жалкое сужествование раба, остающегося в живых исключительно по милости поработителя...

Утром, в начале третьей недели, Седа попросила племянника отвезти её вновь на могилу отца. Ей было необходимо уединение. Всю дорогу от Грозного до приграничного с Грузией высокогорного Шароя Седа не увидела ни одного улыбающегося лица в машинах, едущих навстречу...

Горы - словно обезлюдели; не было даже неотьемлимых для этого времени года альпийских ландшафтов - со стадами баранов и коз на лугах...

По прибытию Седа объяснила юноше, что пробудет здесь до вечера и уговорила ехать, чтобы не тратить впустую целый день.

Она не планировала ничего конкретного, но в течении этого дня, проведенного на могиле отца, она приняла несколько главных для себя решений: в виду того, что дальнейшее нахождение здесь опасно и для них троих, и для их родственников, она срочно возвращается с детьми домой, в Бельгию; Вара оказался прав во всем и отныне она будет внимательнее к нему прислушиваться.

Она больше никогда не вернется сюда...

Adam Dervishev